Чуть прикасаясь губами к засохшему хлебу запах знакомый вдыхая до чёрных кругов

Детям блокадного Ленинграда (Наталья Бондарева-Болдык 2) / Стихи.ру

мама. Osipova Olga. Чуть прикасаясь губами к засохшему хлебу, Запах знакомый вдыхая до чёрных кругов, Девочка в парке стояла - с глазами в полнеба!. Чуть прикасаясь губами к засохшему хлебу, Запах знакомый вдыхая до чёрных кругов, Хлебом и песней, мечтой и стихами, жизнью просторной. Чуть прикасаясь губами к засохшему хлебу, Запах знакомый вдыхая до чёрных кругов, Девочка в парке стояла - с глазами - в полнеба! -.

И опять пересадка, и снова в вагоны.

Пронзительные стихи о войне,почитаем?

Они были уже далеко от блокады, Всё спокойней дышалось спасаемым детям, И стучали колёса: Паровоз отцепился, поехал пить воду. Всё вокруг, как во сне, было мирным и тихим Только вдруг крик протяжный за окнами: Но ведь мы же далёко от фронта И опять свист и вой души детские рвали, Словно дома, в кошмарной тревог круговерти.

Но сейчас дети были не в прочном подвале, А совсем беззащитны, открыты для смерти. Взрывы встали стеной в стороне, за домами. Радость робко прорвалась сквозь страх: А над станцией снова свистит, воет, давит, Бомбы к детям всё ближе, не зная пощады. Они рвутся уже прямо в детском составе. Здесь в дни воинской славы склоняют знамёна, Рвёт минуту молчанья салют оружейный. Нет, этого я не забуду дня, Я не забуду никогда, вовеки! Своими видел я глазами, Как солнце скорбное, омытое слезами, Сквозь тучу вышло на поля, В последний раз детей поцеловало, В последний раз Казалось, что сейчас Он обезумел.

Гневно бушевала Его листва. Детей внезапно охватил испуг, — Прижались к матерям, цепляясь за подолы. И выстрела раздался резкий звук, Прервав проклятье, Что вырвалось у женщины одной, Ребенок, мальчуган больной, Головку спрятал в складках платья Еще не старой женщины. Она Смотрела, ужаса полна. Как не лишиться ей рассудка! Все понял, понял все малютка.

Дитя, что ей всего дороже, Нагнувшись, подняла двумя руками мать, Прижала к сердцу, против дула прямо Сейчас вздохнешь ты вольно. Закрой глаза, но голову не прячь, Чтобы тебя живым не закопал палач. Сейчас не будет больно. И заалела кровь, По шее лентой красной извиваясь. Две жизни наземь падают, сливаясь, Две жизни и одна любовь! Что еще скажут ей эти два незнакомых человека, которых минуту назад она готова была целовать от радости? По крайней мере, сейчас, — торопливо добавил майор.

Как она сразу не поняла… Свет померк. Счастье поманило и исчезло. Осталась одинокая маленькая женщина, на которую обрушилось огромное горе.

Сгорбившаяся, сразу постаревшая, она сидела в кресле неподвижно, глядя перед. Будто сказал кто-то. Вы понимаете, что нам нелегко все это говорить, но мы должны были прежде побеседовать с вами. Вы должны решить, сможете ли взять его к. Для таких, как он, лучше быть там, чем… Это очень тяжело, но вам нужно все обдумать… Что?! Она поднялась гневная, возмущенная. Да знают ли они, могут ли понять, что такое для нее Алексей? Если бы они видели ее жизнь — их жизнь! Отнять у нее Алексея!

Она надела халат и пошла вслед за сестрой. В коридорах гуляли раненые; некоторые опирались на костыли, другие держали перед собой в напряженных и неестественных положениях согнутые в локте и загипсованные руки. Раненые, стоящие у окон, о чем-то разговаривали, смеялись. Ей показалось странным, что они могут смеяться. Алексей лежал на третьем этаже. Они — сестра и Вера — поднялись по лестнице и потом долго шли по длинному коридору, — долго, потому что раненые обращались к сестре с вопросами и она вынуждена была останавливаться и отвечать.

Сестра — немолодая молчаливая женщина — уже привыкла видеть человеческие страдания, но сегодняшний случай пробудил у нее какие-то новые чувства. Ей хотелось сказать молодой женщине что-то ободряющее, ласковое, но вместо этого она коротко, по-деловому сказала: Вера вошла в палату. За минуту до того новая навязчивая мысль возникла у нее в мозгу: Алексей ранен, но он не калека, и все страшные рассказы об его уродстве — неправда.

Регистрация

Не может быть, чтобы с Алексеем произошло что-то такое, чего уже нельзя поправить ничем. Они просто хотели испытать ее… В палате было всего три койки. Одна из них была пуста, на другой лежал раненый и стонал. Но Вера вряд ли заметила все. Она сразу направилась к той, что стояла в углу, — второй слева. То, что лежало на ней, было закрыто пушистым плюшевым одеялом; виднелся лишь круглый стриженый затылок и часть шеи, неестественно белой и тонкой для мужчины.

Лица больного не было видно — он лежал, отвернувшись к окну. Какое-то мучительно-жалостное чувство проснулось в душе у Веры при виде этого до боли знакомого затылка, начавшего покрываться короткими русыми волосами. Взгляд задержался на отчетливом пятнышке — значит, было ранение и в голову. Приблизившись, она тихо позвала: Страшное сомнение внезапно охватило Веру.

Когда она шла сюда, она до мельчайших подробностей видела эту встречу — как войдет в палату, бросится к нему на грудь и осыплет поцелуями, как он протянет к ней свои исхудавшие руки и радость засветится у него в глазах; знала, какие слова скажет ему… Сейчас она не знала.

Словно кто-то невидимый сковал ей руки и ноги, отнял ласковые слова. Нет, это не Алексей, его невозможно узнать, он такой маленький… Она боялась смотреть туда, где должны быть ноги. Та поняла и, наклонившись над раненым, громко сказала ему в самое ухо: С ним надо разговаривать очень громко, иначе он не услышит.

Подавляя первое чувство отчужденности и внезапно возникшей растерянности, уже стыдясь своей слабости, Вера опустилась перед раненым на колени и, слегка прикасаясь к нему руками, заговорила громко и ласково над его ухом: Безмерная материнская нежность и сострадание затопили ее, усиливаясь с каждой минутой; она припала к нему, бессвязно повторяя сквозь слезы: Я — твоя жена, Вера… Раненый сделал слабое движение, как бы желая высвободиться.

Они же забыли сказать про руки! У него нет и рук! От него уже не осталось ничего, что напоминало бы прежнего статного и сильного Алексея!. Медленно-медленно больной повернул голову на подушке, и на Веру глянуло чужое, все в багрово-синих рубцах, изуродованное лицо с пустыми впадинами вместо глаз.

Большой белый шрам наискось пересекал эту страшную маску. Вера вскрикнула и лишилась чувств. Сестра держала ее голову, главный врач давал нюхать что-то из флакона. Тут же был и замполит. Крупными шагами он ходил из угла в угол, озабоченно взглядывая на группу у кресла, в котором полулежала Вера. Что я должна делать, чтоб облегчить его существование? Сколько он может прожить в таком состоянии? Она замерла, ожидая ответа. В глазах у нее все еще стоял страшный обрубок человека с искаженным багрово-синим лицом и пустыми, мертвыми глазами.

Здесь же, в этом кабинете, Веру познакомили со всеми обстоятельствами ранения Алексея, — теперь это незачем было скрывать от. Его нашли на поле боя неузнаваемо обезображенным; мина изуродовала лейтенанта, мороз довершил остальное. Документов у него не было, его опознали только по письму к жене, спрятанному на груди во внутреннем кармане. Он писал, что уходит на опасную операцию, надеется вернуться, но — на войне возможны всякие случайности, — если не вернется, пусть товарищи перешлют жене это его последнее письмо.

Если бы не это письмо, числиться бы ему в без вести пропавших. Долгое время он находился между жизнью и смертью. Думали, что он умрет — столько ран было на его теле, но наперекор всему он начал поправляться, и вот он.

Стихотворение о войне Форум Страница 2

Она развернула эти листочки серой газетной бумаги, густо исписанные карандашом, с бурыми пятнами по краям, долго смотрела в них, словно не понимая. Да, его почерк, его слова — его ласковые слова, которыми он называл. Сомнения нет, это Алексей, хотя его и невозможно узнать. Она не помнила, как добралась до дома, как открыла ключом дверь и вошла в квартиру.

Джери, по обыкновению, встретил ее у дверей. Она не ответила на его ласку. Медленно, с окаменевшим лицом она прошла вперед, Медленно разделась и бросила пальто на стул.

Потом опустилась на кушетку и разрыдалась. В воскресенье она перевезла Алексея к. Весь госпиталь — врачи, санитарки, сестры — вышел провожать. Все считали, что больному из пятидесятой палаты только одна дорога — в инвалидный дом, и вот к нему приехала жена — красивая молодая женщина, которой жить да радоваться. Что она будет делать с калекой-мужем? Женщины потихоньку жалели ее; главный врач, с уважением пожимая на прощание руку Батуриной, строго и участливо взглянул ей в.

Одна Вера была спокойна. То, что случилось, конечно, несчастье. Но это не жертва с ее стороны — взять больного мужа к себе в дом. Как бы она смотрела людям в глаза, если бы поступила иначе?

Пока раненого вносили в дом, Джери рвался и рычал; потом, когда санитары ушли и Вера отпустила его, он быстро обнюхал следы на полу, бросился к кровати и принялся нюхать лежащего на ней человека.

Шерсть на загривке, поднявшаяся дыбом при появлении чужих людей, постепенно улеглась; он нюхал настолько долго, что Вера, боясь, как бы он не ушиб больного, несколько раз отгоняла. Потом он лег перед кроватью и, положив голову на передние лапы, затосковал. Да, он тоже понимал горе, чувствовал, что дом постигла беда. Не радовался возвращению хозяина, не стучал хвостом по мебели, разгуливая по квартире с гордо поднятой головой и напружиненным телом, не ластился к дорогим для него людям, — нет, он понимал, что случилось что-то страшное, непоправимое, и тихо лежал на полу, подолгу останавливая взгляд то на неподвижной фигуре в кровати, то на хозяйке, точно спрашивая о чем-то.

В этот день он отказался от пищи. Он отказался от пищи и в следующие дни. Он часами неподвижно лежал перед кроватью и, казалось, ждал того момента, когда лежащий на ней человек поднимется и пойдет. Иногда Джери принимался нюхать больного, как бы спрашивая: Потом он привык к этому, и вопросительное выражение исчезло из его глаз.

Белые, как искры, волоски выступали по всей поверхности его черной гладкой шкуры, и месяц от месяца их становилось все. Седина усиливалась к голове и особенно густой была на морде. Через год морда стала совсем седой. Начал меняться характер собаки. Появилась злая угрюмость, которой не замечалось. Вера уже не рисковала отпускать его на улице без намордника. Джери перестал позволять соседским ребятишкам, как бывало прежде, дергать себя за хвост, за уши, отвечая на их заигрывания сдержанным, но достаточно выразительным рычанием.

Прежде он к ребятишкам благоволил. Джери стал больше спать и меньше гулять. Он мог лежать целыми днями у кровати Алексея, полузакрыв глаза и чутко ловя ушами малейший шорох на кровати. Но он не изменился в одном: Джери сделался надежным помощником в уходе за больным.

Даже самые слабые движения больного немедленно вызывали ответную реакцию собаки. Джери бежал к Вере и тянул ее за. Откуда взялись у нее силы, чтобы пережить все это? Как она в порыве отчаяния не покончила с собой в ту страшную ночь, вернувшись от Алексея? Как не сошла с ума? В сущности, Вера не была сильным человеком. Она привыкла жить за широкой спиной Алексея, привыкла чувствовать его твердую, надежную руку, во всем полагаться на. Эгоистичная в своем счастье, она даже не всегда замечала повседневные трудности жизни.

Она чувствовала себя за ним как за каменной стеной. И вот этого друга — опоры ее жизни — не .